На «кухне» у Грибкова №4

На «кухне» у Грибкова №4

Выпуск №4 от 10.12.2014

Мы из Шестидестятых

Документальная хроника 

Интервью с В. Грибковым

Корр. Что будет представлять собой выставка? В чём идея? 

В.Г. Эта выставка продолжает серию выставочных проектов галереи Serge, на ней будут представлены живописные полотна, рисунки, плакаты, фотографии, тексты тех лет членов нашего объединения «Фикция». 
Идея прежде всего в презентации сборника «Метки», в котором собраны тексты и фотографии из публикаций шести номеров самиздатовского журнала «Метки», который выпускала группа «Фикция». 

Корр. Расскажите подробнее о составе группы и о её истории. 

В.Г. Мы были группой единомышленников, объединившихся для совместного творчества и экспериментов, для семиотического изучения живописи как таковой, её знаковой природы. Мы — это московские художники — я, Юрий Космынин, Вадим Луговской, все выпускники «Строгановки», математик и философ Владимир Котровский, музыкант Владимир Фомин. Наша группа просуществовала с 1965 по 1974 год. Мы не хотели примыкать ни к официальному искусству с единственным разрешённым направлением — соцреализмом, ни к авангарду с его ориентацией на западное искусство. Мы искали «третий путь». 

Корр.А в чём была концепция? 

В.Г. Не было никакой концепции. Мы хотели обсуждать искусство и изучать его вне каких-либо концепций. Мы были единомышленниками, а группа «Фикция» — лабораторий, в которой мы экспериментировали и занимались исследованиями и обсуждениями семиотических первоначал изобразительности. 

Корр.То, что все художники в группе были выпускниками «Строгановки» — случайность? 

В.Г. Нет. В отличие от Суриковки, в которой идеологическая цензура всё контролировала, в Строгановке было больше свободы. В ней преподавали такие замечательные люди старшего поколения, как Николай Николаевич Соболев, Владимир Евгеньевич Егоров, Валентин Петрович Комардёнков. Это поколение отличалось свободомыслием. 

Корр. Сколько же им было лет, когда вы у них учились? 

В.Г. Ну вот Владимир Евгеньевич, например, ещё до революции получил золотую медаль на Всемирной Парижской выставке за оформление 1908 году спектакля Метерлинка «Синяя птица»… Соболев как-то сказал на лекции «Ваше правительство разрушило мою церковь в Москве». Это так и было на самом деле, он построил её до революции, а после революции её снесли. Или: «Передвижники изображали пьяную жизнь трудового народа». Каково? 

Корр.То есть степень внутренней и внешней свободы у этих людей была значительно больше, чем у большинства окружающих? 

В.Г. О Владимире Евгеньевиче ходила такая легенда: в 56 году Егоров открыл дверь и сказал студентам: «Встать, скоты. Матисс умер». Не в смысле оскорбления и презрения, конечно. Эти преподаватели относились к нам с уважением. Но по этой фразе мы поняли его отношение к Матиссу, что Матисс — это гений. А так я как-то был свидетелем, как Егоров защищал на кафедре дизайна какого-то студента, которого собирались снять со стипендии — он-то понимал, какой была наша жизнь. Без этих преподавателей мы были бы совсем другими. Идиотами. 

Корр. А в Суриковском училище всё было иначе? 

В.Г. У суриковцев всё было чётко: окончил училище, вступил в МОСХ, делаешь карьеру… А у нас готовили не живописцев, а прикладных художников, дизайнеров. Другим было отношение к эстетике. 

Корр.Незашоренным… 

В.Г. И это сплачивало людей. 

Корр. Как на ваше понимание искусства повлияли Американская национальная выставка 1959 года, на которой выставлялся Джексон Поллок и Французская 1961 ? 

В.Г. Нас мало интересовали американские художники, для нас это было слишком радикально. Мы читали чешский журнал по искусству «Vytvarne umeni» (он просуществовал до событий в Праге 1968 года — и это было событием не только в политике, но и в культуре — журнал закрыли). И художественный журнал «Польша», который издавался на русском языке. 

Корр.Чем вообще был для вас проект «Фикция»? 

В.Г. Скорее это был способ существования, образ жизни. 

Корр.То есть в этом смысле вы были настоящими моддернистами6 искусство и жизнь нераздельны? 

В.Г. Да. Чёткой идеологии у нас не было. Был интерес к культуре. Читали Пруста, Селина, Джойса — нет, тогда его «Улисса» ещё у нас не перевели и не издавали. Вот «Оттепель» Эренбурга нас как-то не задела. Мы читали Базена, Леже.. 

Корр.К нам же тогда попадали крохи? 

В.Г. Да, но они становились для нас значимы. Кто-то в тот же самый период слушал «Голос Америки». .. А Юра Космынин сделал гравюру на доске с портретом Пастернака и отпечатал её на газете, в которой была разгромная критика Пастернака. Пользовались мы и эзоповым языком — Космынин, например, опубликовал в академическом журнале копию картины Кандинского «Кринолины» без подписи, что это копия Кандинского (Кандинский был тогда тоже запрещён) … 

Корр.Что уж говорить о Малевиче… 

В.Г. Малевича мы не любили — я же сказал, что нас не интересовал крайний авангард. Мы были эстеты. Нас интересовало французское искусство, не только живопись. Мой приятель Котровский украл из заводской библиотеки сборник Поля Валери — на этом заводе он проходил практику. Он записался в библиотеку и унёс оттуда Валери, всё равно там бы его никто не читал… Я тогда увлекался Иннокентием Анненским, его тогда никто не знал, читал Пьера Мак Орлана «Порт мёртвых вод», Пастернака — нам было близко его «Какое, милые, у нас тысячелетье на дворе?», это было наше мироощущение. 

Интервью подготовила Валерия Исмиева 

Плакаты выставок

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *