Лев Дьяконицын — О себе и своей живописи.

Лев Дьяконицын — О себе и своей живописи.

Я из поколения «шестидесятников», чье детство прошло в сполохах войны, юность — в политических «заморозках» и «оттепелях» после Сталина. Я родился в 1931 г. в Вологде. Воспитывался отцом и улицей, но больше книгами. Мальчишкой прирабатывал перерисовкой солдатских фотографий, Окоп ГАСС, плакатов. Любовь к искусству пробудил старший брат Вячеслав, одаренный в музыке, живописи, технике. Я тяжело пережил его гибель на фронте и всегда помню его напутствие. Пробовал после школы поступить в московский институт кинематографии, но там не поверили, что привезенные рисунки — мои. Я долго искал себя, окончил два института и две аспирантуры — по истории и искусствоведению, работал историком, искусствоведом, философом, пока, наконец, с 1976 года не обратился к живописи. Она и стала моим главным выбором жизни. Моя известность критика и искусствоведа какое-то время мешала другим увидеть во мне художника.

Люблю цвет и энергию письма, власть большой формы, поэтому мне близок русский и французский авангард начала XX века и конечно, наша великая иконопись. Начав с натурного письма, с пейзажей и натюрмортов, я вскоре пресытился натурой и почти целиком перешел к живописи «умозрительной», но с эффектом «присутствия» в этой сочиненной реальности. Тем и хороша живопись, что в ней можно воплощать проблемы бытия зримо, ощущать пространство и время через глаз и руку, выбором средств выражения, всем инструментарием художника. Плоскость холста словно бросает мне вызов.

И я использую все средства «воздействия» на полотно: от «взъерошенной» кисти, ножа до пальцев и тряпки. Все идет в ход, и остается немногое — завоевать зрителя. Самой пластикой, не отвлекаясь на мелочи сюжета. Такую чистоту пластики нахожу в натюрморте, в моем театре вещей. Мои столы — сценические площадки предметов, связанных родством, дружбой или конфликтом. Мои вещи пришли из арсенала искусства, старого и нового, я стремлюсь придать им новый современный знаковый облик, новые «маски» букетов, сосудов, утвари, кабинетной скульптуры. Так построены мои натюрмортные «парады», шествия, предстояния вещей, с намеченными мною ролями и значением этих немых персонажей. Средством выхода в пространство является частое соединение у меня натюрморта с пейзажем или интерьером. Главное для меня — найти психологическую, а значит, и художественную трансформацию объекта, будь то «букет» из ложек или инструментов, «угрюмый» или «веселый» чайник, «солидная» или «простодушная» ваза, свойский или чопорный стол.

Во имя самооценки композиции стараюсь избегать поворотов или вариантов замысла. Кстати, многое мне в этом смысле дали режиссерские разработки и мемуары постановщиков в театре. И пока холст в мастерской, он постоянно редактируется, очищается от промахов в живописи, а часто и полностью переп исывается.

Работаю без эскизов, набело, ибо так лучше ощутим живой процесс письма. И то, что мои работы стали вызывать интерес у собратьев по живописи и у знатоков, еще больше, как говорится, налагает ответственность. Во всяком случае, живопись для меня — и радость и мука, сомнение и открытие, которое, я надеюсь, небесполезно и для других.
Лев Дьяконицын

Добавить комментарий