На кухне у Грибкова №5

Чему учиться не нужно, или с чего всё начиналось.

Выпуск №5 от 19.02.2019

                    «…мы ни «конец» века, ни «начало» нового,
а – схватка столетий в душе; мы – ножницы
меж столетьями; нас надо брать в проблеме
ножниц…»

                                                       А. Белый. «На рубеже двух столетий».

Рассказ о  том, когда и как художник начал себя рефлексировать как художник, всегда ставит вопрос среды, в которой начиналось становление его личности. Но легко ли в воспоминаниях о том отделить  главное от второстепенного? Ведь зачастую  мы сами не догадываемся, что таковым является, а что нет. Тем более, что специфика времени, на которое пришлись годы юности Виталия Грибкова, совсем не располагала к диалогу с предшествующей эпохой великих достижений в искусстве – в этом плане начало пути  художника можно сравнить с кладоискательством, «археологией знания», как сказал бы Фуко, без чёткого представления о том, каким должен быть результат.

Виталий Грибков. Автопортрет. 1957г.
Интервью с Грибковым по поводу автопортрета.

Интервью продолжает цикл бесед с художником Виталием Грибковым.

Виталий Грибков. Вы думаете, что воспоминания способны воссоздать объективную картину?

Валерия Исмиева. Что вы, нет!  Скорее я соглашусь с Гуссерлем: каждое припоминание меняет наше представление о прошлом, поэтому я думаю, что фантазии неизбежны! Но… в современном информационном поле, мне кажется, найти объективность невозможно.

В.Г. Практически невозможно!

В.И. …и потому легенда и то, что человек принимает за объективность, складывается из кучи необъективностей, которые каждый синтезирует по-своему… складывая образ.

В.Г. Так с чего мы начнём?

В.И. Давайте начнём с Вашего образования.

В.Г. Рассказывать биографию? Я кое-что записывал, но мемуары не писал.  Хотя ведь не обязательно быть великим человеком, чтоб читать твои мемуары было интересно. И какие-то кусочки человек всегда записывает. Я делал (для себя) биографические новеллы; это, скорее,  дневник. Впрочем, они опубликованы.

В.И. Итак, Строгановка (ныне Московская государственная художественно-промышленная академия имени С. Г. Строганова (МГХПА им. Строганова, одно из старейших в России художественных учебных заведений (основано на базе рисовальных классов, открытых в 1825 году) в области промышленного, монументально-декоративного и прикладного искусства и искусства интерьера).

В.Г. И это кому-то интересно?

В.И. Интересны – Ваши личные впечатления.  Буквально на днях общалась с одним дизайнером, который хвалился, что, хотя и не МАРХИ закончил, а какой-то неизвестным вуз, но там у них, он сказал, преподаватели были из Строгановки. А теперь, добавил, их уже там и нет, но ему повезло – он поучился у замечательных учителей… Вот о них бы услышать от Вас. Из другого источника я знаю, что училище это было в те времена  — то есть в 80-е годы двадцатого века – заведением по-своему авангардным: там преподавали не только живопись, рисунок, пластику, но учили художников делать фото- и видеосъёмки. В интеллигентских кругах Строгановское училище считалось очагом свободомыслия… но когда и где начиналось ваше художественное образование?

В.Г. В Чудовке. Там была художественная школа, в неё ходили после уроков.

В.И. Почему  Вы выбрали именно Строгановку? В художественной школе кто-то надоумил?

В.Г. Я учился в обычной советской школе и любил рисовать. Куда поступать,  не знал, и моим выбором руководила мама. Сначала я подал документы в другой институт, но не прошёл туда по конкурсу…

В.И. И в какой же? Тоже творческий?

В.Г. Институт Востоковедения.  

В.И. Вот это да! И вы говорите об этом так запросто – сейчас же совершенно немыслимо без специальной подготовки после школы взять и пойти подать документы в этот вуз!

В.Г. Тогда можно было поступить, как говорится, «от сохи».

В.И. Так у Вас был интерес к востоковедению?

В.Г. Чисто экзотический…

В.И. Простите, но это похоже на увлечение Сергея Эйзенштейна в ранней молодости японским языком. Приехав в Москву, он, в будущем автор тезиса о том, что фильм рождается на монтажном столе, целый год изучал иероглифы ( и потом это пригодилось ему при построении кинообразов).  Поэт Эзра Паунд, тоже увлекшийся изучением восточной письменности и иероглифики,  на основе собственной их интерпретации создавал свой поэтический язык …  театральный режиссёр Антонен Арто интересовался японским театром… Вероятно, интеллектуалов привлекает в восточной культуре принципиально другой способ построения образа? Когда из совершенно далёких, казалось бы, понятий, составляется новое… Простите, мы отвлеклись… И вот в качестве альтернативы вы выбрали Строгановку… Помогла подготовка в художественной школе?

В.Г. Я  бросил художественную школу. Отходил три месяца и бросил.

В.И. Но почему?

В.Г. Я — лентяй. Я всю жизнь хотел быть праздным. Но праздность – это работа с духом. Бездельник я и праздный человек!

А в Строгановку, которая, между прочим, была рядом с моим домом, я первый раз не поступил – способности были, но не было подготовки. Год готовился — ходил в кружок в Доме пионеров. Почему не Суриковка ( ныне Московский государственный академический художественный институт имени В. И. Сурикова при Российской академии художеств) ?  В Суриковке были  очень высокие, академические требования, и я понимал, что туда не поступлю.  Причём интуиция мне подсказывала, что вообще-то вся эта «школа» не нужна — нужно просто получить официальное образование, так что шёл ради бумажки.

В.И. Сколько же лет Вы учились в Строгановке?

В.Г. Мы проучились шесть… нет, восемь лет.

В.И. Это же больше, чем в тогдашнем медицинском! Как так получилось?

В.Г. В Строгановке тогда были 2 курса ремесленной подготовки. Потом их ликвидировали. Так что, как в дореволюционной Академии, учились восемь лет.

В.И. Огромный отрезок жизни!

В.Г. Конечно. Мне друзья говорили потом, что ни разу не видели, что я когда-нибудь  что-то учил.

Однако я не разочаровался:  в Строгановке преподавали хорошие люди,  порядочные, того поколения, которое из Серебряного века шагнуло в новую советскую жизнь…

В.И. Им же страшно тяжело пришлось.

В.Г. Да! Но это были умные люди, и они знали, как жить двойной жизнью. Никто из них не капал нам на мозги, не прессовал, не давил. Не наказывал плохими оценками… Николай Николаевич Соболев, а он был монархист, — прямо заявлял нам на лекции: «Ваше правительство разрушило такую-то церковь!» В Строгановке и Павел Кузнецов преподавал (я его, правда, уже не застал), Комардёнков, Егоров.

Подробнее…


В.Е. Егоров с учениками. 1967 г.

В.И. Вам повезло – даже просто подышать одним воздухом с носителями утончённой культуры…

В.Г. Да, если б не они, я был бы идиотом.

В.И. …в чисто античном значении слова – идиотом, то есть человеком, не понимающим мира, живущим в отрыве от общества?

В.Г. Да. Но раз вы хотите меня слушать – значит кем-то я стал.

В.И. А рассказывали ли ваши преподаватели что-то о своём прошлом, о своей жизни, о культуре того времени?

В.Г. Нет, нет, это было не принято! Кроме того, они считали нас идиотами. Да мы такими и были.

В.И. Но — со временем? Вы с ними не сблизились? Хотя бы с кем-то?

В.Г. Нет. Разница между нами была слишком велика. Мы были из поколения, танцующего джаз… кто-то из нас сумел расслышать, увидеть и понять, а кто-то проглядел.

В.И. Но через что тогда можно было воспринять столь герметично сохраняемую культуру? Через манеру преподавания? Как приходило понимание?

В.Г. Я думаю, что всё это происходило по Гуссерлю, причина —  интенциональность. Если  возникает у человека интерес, он наблюдает и интересуется, он готов воспринимать, и тогда приходит информация…

В.И. И едва вы поступили, как сразу и оформился у вас этот интерес?

В.Г. Нет, это не было связано с занятиями в классах, когда рисуешь гипсы и натюрморты. Но зато мы с Юркой Космыниным в 1965 году, когда уже была затеена  «Фикция», поехали копировать  фрески в Ярославль.

В.И. А в какую церковь?

В.Г. В церковь Иоанна Предтечи (один из самых знаменитых памятников Ярославской архитектуры, построена в конце 17 века). В 60-е же годы я с Павлом Барбашовым съездил в Новгород и в Псков.

В.И. Помню, что когда я там была со своим университетским курсом в начале девяностых, все знаменитые храмы стояли почти заброшенные, руинированные (реставрация только-только начиналась), фресок почти не было видно. Именно это и Вы застали, значит.

В.Г. Я туда несколько раз ездил. А В 62 году увидел фрески Феофана Грека и Нередицу (церковь Покрова на Нередице). Но, может быть, если бы Николай Николаевич Соболев не читал нам лекции — я бы и не узнал тогда об их существовании… А на его экзамене я опозорился. Он спрашивает – при каком князе  создавалось Владимиро-Суздальское зодчество? Я ответил, что не знаю.

В.И. При Андрее Боголюбском…

В.Г. Я не знал тогда. Он говорит: «Ну как же!» – а я: «Ну, князей-то много было…» До сих пор стыдно. Но он мне всё-таки четвёрку поставил. Потому что понимал – ну идиоты мы! И стараемся – по мере сил.

В.И. А что вам рассказывали об авангарде? О зарубежном искусстве?

В.Г. Интересный вопрос! У нас, например, Данилова преподавала. Она спрашивала: «Кто такой Брак?» Я говорю: «Кубист». И — попал!  А на самом деле — какой там Брак! Мы даже импрессионистов тогда не знали.

Виталий Грибков. Натюрморт со стеклом. Начало 1960-х.

В.И. Как так? Их разве нельзя было посмотреть в музее на Волхонке? Импрессионистов из собраний Щукина и Морозова, составивших самую знаменитую часть коллекции ГМИИ,  там разве в то время не выставляли?

В.Г. Нет. Они позже появились!

В.И. Надо же. Ведь импрессионисты теперь кажутся такой классикой, таким традиционным направлением! Вот экспрессионизма у нас как понятия в массовом сознании как бы и не было до выставки в ГМИИ немецких художников из группы «Мост» в 2008 году…

В.Г. Всё это верно. Но в моём случае было одно маленькое «но». Дело в том, что моя мама с моей подачи купила у моего школьного товарища вот такую гору «Аполлонов» и «Золотого руна» («Аполлон» — иллюстрированный журнал, посвящённый вопросам изобразительного искусства, музыки, театра и литературы,  издавался в 1909—1917 в Санкт-Петербурге. «Золотое руно» — ежемесячный художественный и литературно-критический журнал, выходивший в Москве в 1906—1909 под редакцией Николая Рябушинского) Я, правда, потом пропил это всё с моим другом Котровским.  Но прежде прочёл… Я не из дворян и даже не из мещан, я из крестьян.

В.И. Как и большинство современных жителей городов.

В.Г. Но мои предки из числа тех, кто после реформы 1861 года ( отмены крепостного права) стали управляющими – помещики им дали землю, а они вели на ней хозяйство… по воспоминаниям родственников, они были весьма зажиточными, точнее не знаю, как определить. Наверное, кто-то в результате реформы и обнищал, но кто-то, как они, сумел зацепиться. В результате родители купили в Липецке роскошный дом —  сруб, обложенный кирпичом, с лепным декором на потолках, филёнчатыми дверьми… При советской власти в него подселили жильцов, как в коммуналку. А раз подселили – то вернуться к прежнему владению домом уже невозможно. Я в нём жил вплоть до окончания третьего класса…

Наша усадьба сохранилась (показывает фотографии). В 1910 году у бабушки умер её первый муж, а у деда умерла жена, но было уже трое детей, когда они поженились. Вот на этой их семейной фотографии – пятеро детей, всего было шесть. Вообще же все они были вполне патриархальные люди. Вот  это — мой дядя Володя, его посадили в 1937 году, и он отсидел до 1953 года. Мама считала, что  в семью Грибковых попала и дворянская кровь.

В.И. А как вы жили в Москве? На какие средства – пока учились?

В.Г. Меня мама содержала, и отчим у меня был… Нищета. Я жил в подвале. На 20 квартир был один туалет, его заливало водой,  дойти можно было по кирпичикам. Я был человек дворовый – предпочитал проводить время во дворе…

В.И. А какое образование получила мама?

В.Г. Прабабушка говорила: «Нас, баб, грамоте не учили». Но вот бабушка уже гимназию закончила. А моя мама Толстого читала, Пушкина, боготворила и того, и другого… я запомнил, как в раннем детстве она читала мне из «Войны и мира» Толстого сцену охоты… Книжки мне покупала, например, «Басни» Крылова.

В.И. А сколько лет было вам, когда вы попросили маму купить те знаменитые журналы?

В.Г. Это было уже в старшей школе. Любовь-то к книге была заложена с детства… Я всю жизнь был библиофилом. Все деньги тратил на книги, собирал книги. Наверное, это передаётся генетически — у меня родители точно такие же.

В.И. И у меня тоже. В семьях и мамы, и отца было принято бережно хранить книги, читать вечерами для всей семьи вслух…

В.Г. И у меня так же. А когда мой тогдашний приятель Котровский девушек приглашал к себе, то читал он им такие стихи: «Расстегни свои застёжки и завязки развяжи.  Тело, жаждущее боли, нестыдливо обнажи.» и так далее… ни в одном тогдашнем сборнике Фёдора Соллогуба я этих стихов не нашёл. А у него они были. Рассказывая о круге нашего чтения, я хочу сказать, что мы успели что-то схватить…

В.И. Или выхватить — у времени, из пасти Хроноса… Ведь тогда казалось, что следующим поколениям и вовсе ничего не достанется.
Виталий, в следующий раз хотелось бы поговорить поподробнее о том,  как складывались Ваши отношения с современными Вам художниками других направлений, что удалось «нарастить» на уже полученные знания и понимания в начале самостоятельного пути.

Интервью провела и представила  искусствовед, кандидат философских наук Исмиева Валерия